Последнее слово
«Это выдуманное обвинение обрушилось на меня и причиняет мне страшные муки».
Гражданин председатель, граждане судьи!
Перед самой радостной аудиторией с пионерскими галстуками выступал я десятки лет и воспевал счастье быть советским человеком. Кончаю же я свою жизнь выступлением перед Верховным Судом Советского народа, обвиняясь в тягчайших преступлениях.
Это выдуманное обвинение обрушилось на меня и причиняет мне страшные муки.
Почему каждое моё слово, сказанное здесь в суде, пропитано слезами?
Потому, что страшное обвинение в измене Родине невыносимо для меня — советского человека.
Не было бы столь длительных разговоров и повторений, которые имели место здесь, на суде, если бы мне показали те конкретные материалы, которые, как утверждает обвинение, я передал, являясь шпионом, за границу, и документы, которые подтвердили бы, что я боролся против партии.
На предварительном следствии мне было сказано, что обвинение меня в шпионаже отпало, но затем я вновь увидел в обвинительном заключении своё имя в ряду других обвинявшихся в столь тяжких преступлениях.
Ведь никто никогда не слыхал от меня какого бы предосудительного слова по адресу партии и правительства. Можете быть уверенными, что если бы что-нибудь такое было, то оно обязательно всплыло бы здесь, на суде. Но меня знали как советского человека, и никто из подсудимых, сидящих здесь, не мог делиться со мною своими преступными замыслами.
Я долго пытался, находясь в тюрьме, найти своё преступление и не смог. Спрашивается, зачем мне понадобилось выпускать из рук своё счастье — изменять Родине, которая мне дала всё, и бросаться в объятия империалистов.
Ведь у меня с ними нет ничего общего, что ни в какой антипартийной группировке я никогда не состоял, с сионистами у меня связи никогда не было, все мои выступления, стихи и статьи были за политику партии.
Советская страна мне дала всё. Материально я был обеспечен достаточно и никогда не гонялся за гонораром. Я с семьёй жил скромно и не нуждался в большем.
Какие же причины могли заставить меня изменить Родине? Никаких к этому причин не было, как не было и самой измены.
Я хочу, чтобы следственные органы, если они меня обвиняют в чём-либо, представили вещественные доказательства. Если они пытаются утверждать, что я хотел сменить своё почётное звание советского писателя-поэта на звание американского шпиона, то пускай представят доказательства этого.
Пока мой ум ещё не совсем помрачён, я считаю, что для обвинения в измене Родине надо совершить какой-то акт измены.
Прошу конкретно указать, какую секретную документацию я передал за границу. В деле таких данных нет, так как такого факта не существовало в природе.
Может быть, я плохой работник или вообще плохой человек, которого необходимо изолировать от общества и поэтому мне предъявлены тяжкие обвинения?
Заявляю суду, что я ни в чём не виновен — ни в шпионаже, ни в национализме. У меня были отдельные ошибки, но не было злого умысла. Я чувствую, что нанёс обиду Родине, но преступления я не совершал. Всё обвинение, предъявленное мне, является страшной ложью озлобленных клеветников.
Какое большое наслаждение помогать воспитывать советских детей в духе ленинизма. Я твёрдо знаю, что если творчество не пропитано нашими современными идеями, то оно быстро зачахнет, поэтому, хотя я нахожусь в тюрьме, я душой чувствую себя в семье великого советского народа. Я не перестал мысленно общаться с детьми, и так уже в тюрьме возник мой новый сборник стихов “Солнце”.
Партия — моя семья и моя вера, и никто никогда не сможет отнять у меня эту могучую силу коммуниста.
Я прошу суд учесть, что в обвинении нет документальных доказательств моей якобы враждебной деятельности против ВКПб и Советского правительства и нет доказательств моей преступной вязи с Михоэлсом и Фефером. Я прошу также учесть, что нет доказательств того, что я давал указания корреспондентам ЕАК собирать шпионские материалы и сам ездил с этой же целью в Крым.
Нет доказательств также и того, что я передал Гольдбергу секретные сведения о СССР.
Я считаю, что все эти обвинения в процессе судебного заседания отпали полностью. Мне кажется, что мы поменялись ролями со следователями, ибо они обязаны обвинять фактами, а я, поэт — создавать творческие произведения. Но получилось наоборот.
Я должен заявить, что с находящимися здесь подсудимыми я был настолько мало знаком, что не могу вспомнить, чтобы с кем-либо из них вёл какие-нибудь беседы. Я не был их пособником, но всё же это не означает, что я не признаю за собой части ответственности за безобразия, творившиеся в ЕАК, и если суд утвердит заключение экспертов, то прошу учесть, что я хотя и не снимаю с себя ответственности за деятельность ЕАК, но уголовного преступления за собой не чувствую. Я не изменял Родине, и ни одно из пяти предъявленных мне обвинений не признаю. Сознавая с болью, что я не смог быть прозорливым, прошу у партии прощения и предоставления возможности трудом искупить свою вину.
Мне легче быть тюрьме на советской земле, чем на “свободе» в любой капиталистической стране.
Я гражданин Советского Союза, моя Родина — Родина гениев партии и человечества — Ленина и Сталина, и я считаю, что не могу быть обвинён в тяжких преступлениях без доказательств.
Надеюсь, что мои доводы будут восприняты судом, как должно.
Прошу суд вернуть меня к честному труду великого советского народа.
11 июля 1952 года,
Верховная Коллегия Верховного суда, Москва, СССР.
Источник: «Неправедный суд. Последний сталинский расстрел».
Подробнее: Википедия.
Фото: Jewish.ru
Поделиться в соцсетях:
