Терновский Леонард Борисович

Последнее слово

«Я понял, что, какой бы крохотной песчинкой я ни был в масштабе своей страны, я всё равно ответственен за всё, что в ней происходит».

Когда закончится суд, поздно будет объяснять, почему я сам выбрал этот путь, который привёл меня на скамью подсудимых. А мне хотелось бы быть понятым людьми. Да и суду не должны быть безразличны мотивы действий подсудимого.

Что же привело меня в ряды тех, кого одни называют правозащитниками, а другие — отщепенцами?

Убеждение в пагубности молчания, когда видишь несправедливость, сложилось у меня во многом под влиянием документов 20-го съезда КПСС. 56-ой год стал годом моего гражданского пробуждения. Я понял, что, какой бы крохотной песчинкой я ни был в масштабе своей страны, я всё равно ответственен за всё, что в ней происходит. Но это был ещё только образ мыслей. Принципиально отвергая любой сопряжённый с насилием путь, я вместе с тем не видел никакой возможности для осмысленного протеста.

В конце 60-х годов я узнал людей, которые стали открыто выступать против того, что считали несправедливым. То, что они избрали своим оружием слово и только слово, как и смелость их выступлений, вызвало у меня симпатию и уважение. Я увидел, что несправедливости можно противопоставить мужество и открытое слово.

Сегодня мне вменяется в вину моя общественная деятельность, которую я называю правозащитной, а обвинение именует распространением клеветнических измышлений. Я участвовал в деятельности Комиссии по психиатрии, подписывал многочисленные документы и заявления. Я уже говорил, что убеждён в их правдивости. Но для чего я это делал? Надеялся ли я таким путем исправить то, против чего выступал, помочь тем, за кого заступался? Конечно, я желал, чтобы к моим словам прислушались, и бывал рад, когда удавалось облегчить чью-то судьбу. Но в жизни всё сложнее. И многолетний опыт говорит, что устранить конкретное зло нашими протестами чаще всего не удаётся. Но всё же я не считаю эти обращения и протесты вовсе бесплодными. Я думаю, что, даже не принося видимой пользы, протест против несправедливости оздоровляет общество. Ведь должны же найтись в нашей стране люди, готовые постоять за справедливость. А если надо — и посидеть за неё.

Как врач я ощущал особую ответственность за то, что делается от имени медицины. Я был убеждён, что злоупотребления психиатрией действительно существуют и что с такими злоупотреблениями необходимо бороться. Поэтому вслед за арестами Александра Подрабинека, когда из её членов на свободе оставался один Вячеслав Бахмин, я вошёл в состав этой Комиссии.

Я предпочёл бы, чтобы не было надобности в моих действиях и выступлениях. Защищать право и закон призваны в первую очередь прокуратура и органы юстиции. Делай они это всегда и последовательно — не было бы нужды в правозащитниках.

Я предвидел свой арест и этот суд. Это, конечно, не значит, что я сам стремился попасть в тюрьму. Мне не 15, а почти 50 лет, и мне не нужна такая романтика. Я предпочёл бы избежать годов заключения. Но поступиться для этого тем, что считаю своим долгом, я полагаю недостойным.

Сейчас я выслушаю ваше решение. Что ж? Приговор — это и невольное признание значимости того, что я делал и говорил. А в будущем моя реабилитация так же неизбежна, как и сегодняшнее осуждение.

В соответствии со своими убеждениями я стремился бороться с несправедливостью, помогать людям, делать им добро. Этим объясняются все мои действия и выступления.

И я пойду в неволю с чистой совестью.

30 декабря 1980 года,
Московский городской суд, Москва, СССР.

Источник: «Хроника защиты прав в СССР», выпуск 40.
Подробнее: Википедия.
Фото: Ольга Терновская.

Поделиться в соцсетях: