Последнее слово

«На протяжении всего процесса мы… старались юридическими, законными, логическими средствами доказать невиновность — именно так, доказать невиновность — в политически мотивированном обвинении».

Уважаемый суд! Я даже не знаю, что сказать, всерьёз рассуждать о деле я не берусь. Мой адвокат сделал это в прениях гораздо лучше, чем мог бы я при всём желании. Да и я боюсь, если б я решил во всём этом подробно разобраться, я бы просто сошел с ума от этого абсурда — кланяюсь своему адвокату. На протяжении всего процесса мы — ну, большей частью адвокат, конечно — старались юридическими, законными, логическими средствами доказать невиновность — именно так, доказать невиновность — в политически мотивированном обвинении. Порой создавалось впечатление — особенно когда разбирали экспертизы — что мы с точки зрения науки пытаемся опровергнуть гороскоп. Вот эксперт-астролог обвинения говорит: Венера в Раке, надо сеять клевер. Как это связано? А вот мы не уверены, что Венера в Раке, и вообще, — говорит наш специалист-агроном, — неважно, хоть в Раке, хоть на хромой собаке, это никак не связано. Пытаемся допросить его, чтоб он нам рассказал про севооборот, а нам говорят: нельзя астрологическое заключение опровергать агрономическим. Ну ладно.

Раз уж обвинение политически мотивированное, то и эту трибуну следует использовать для политических заявлений. Однако я вот даже не знаю, что сказать. А зачем что-то говорить? Всем и так всё ясно, как в одном советском анекдоте про пустые листовки.

Да и к тому же сижу я за политическое высказывание, точнее не за то, что я что-то высказывал, а за то, что я был с ним согласен. А значит, с чем-то не согласен — а это уже, по Оруэллу, мыслепреступление. Да, всем и так всё ясно, несмотря на навязываемое двоемыслие. И, цитируя ещё одного английского классика, роза пахнет розой, хоть розой её не назови — хотя тут, скорее, другой запашок: дух Анкориджа.

Можно, конечно, рассказать о том, что было. Но как это возможно? Какими словами выразить за эти пять минут, десять минут то, что длилось почти три года — весь этот абсурд, боль, страх, отчаяние, несправедливость. Я, наверное, потому и не сошёл с ума, что всё это длилось три года, а не свалилось на меня сразу. Да даже если бы свалилось сразу, потом была бы куча времени безо всего этого, когда можно просто отдохнуть. У меня же отдыха не было.

Впрочем, я благодарен судьбе даже за этот опыт — то, что нас не убивает, делает нас сильными. На свободе я не видел никаких хороших перспектив происходящего, поэтому никак не старался, да и вообще хотел максимально отупеть. Сейчас я тоже ничего хорошего не вижу, но зато знаю, что важно, чем действительно стоит заниматься, что надо делать — надо сберечь себя, своих близких, учиться работать и помогать людям. Это банально, но так.

Говорят, нас хотят захватить, забрать наши ресурсы, уничтожить нас. Может, это и так, но угроза эта исходит не снаружи, а … Однако об этом уже сказано довольно.

Наконец, завершился этот ненавистный процесс. Ненавистный потому, что экстремистский. Ведь экстремизм — это ненависть или что? Почти три года сужусь, а так до сих пор не знаю, что это такое, экстремизм. За это время данное понятие сильно расширилось. По радио, например, говорят про «потребительский экстремизм» — хотя я не слышал, чтобы за это сажали. Не говорю уж о разоблачении самой крупной в мире международной организации, представители которой есть, я не сомневаюсь, в каждой стране мира. Не стоит даже говорить, серьёзная контора. Я не рискну вслух её здесь называть — я думаю, и так уже все поняли, о чём это я. Да, после всего этого понятие экстремизма облезло, пожухло, превратилось в фарс, и стоит его просто выкинуть на помойку.

Так в чём же меня обвиняют? В том, что я писал протоколы, вёл список участников по мотивам ненависти или вражды, или ещё вот в молчаливом согласии. То есть меня обвиняют, что я бездействовал по мотивам ненависти или вражды. Значит, что действовал, что бездействовал, неважно — виновен. Это странная формула. Ненависть — слишком сильное чувство, чтобы просто писать протоколы, а уж тем более бездействовать. Скорее хочется взрывать бомбы — ну или как минимум писать протоколы, где отчитываются о том, сколько бомб взорвали в прошедшем месяце, сколько планируют в предстоящем.

На самом деле ничего этого не было. Не было никакого преступного экстремистского сообщества. Никто не планировал никаких преступлений, никаких общественно-опасных действий не было, и никаких общественно-опасных последствий не было тоже. Не было нанесено никакого ущерба ни обществу, ни общественным интересам. Не было даже таких мотивов и намерений. И за это я заслужил десять лет? Прошу постановить оправдательный приговор. У меня всё, спасибо.

25 февраля 2026 года.
Санкт-Петербургский городской суд, Санкт-Петербург, Россия.

Источник: Медиазона.
Подробнее о деле: «Мемориал».
Фото: Sota.

Cвязанные последние слова