Пименов Револьт Иванович

Последнее слово

«…прокурор Демидов обвинял меня в распространении клеветнических измышлений, в фальсификации фактов. Это утверждение не соответствует действительности. Никогда моя совесть учёного не позволила бы мне сделать чего-либо подобного».

Прежде всего я хочу возразить на некоторые места в речи гражданина государственного обвинителя, младшего советника юстиции прокурора Демидова. Гражданин государственный обвинитель младший советник юстиции прокурор Демидов зачитывал тут моё письмо к отцу от 1954 года. Это, конечно, его право. Но неправильно характеризовать мой облик на основании одного этого письма. Я уже говорил, что это письмо написано в определённом, преходящем настроении и совсем не выражает моих действительных взглядов. Я полностью от этого письма отмежёвываюсь.

Далее, гражданин государственный обвинитель называл меня мракобесом и пытался вывести мои политические взгляды из философии Фридриха Ницше. Но это — попытка с негодными средствами. Да, с негодными средствами, ибо моё заявление о выходе из комсомола подано в 1949 году, а с произведениями Ницше я впервые ознакомился лишь через несколько лет после этого.

Теперь перейду к тем эпизодам, которые мне инкриминируются. Прежде всего, я хотел бы сказать, граждане судьи, что не смогу принять ваш приговор как справедливый, если в нём будет ставиться мне в вину то, что я делал в период 1949—1954 годов: разговоры, записи в дневнике и так далее. Ибо всё, что я тогда делал, я считаю оправданной реакцией на то, что сейчас называется «извращением культа личности». Самое дорогое для меня было — Октябрьская революция. И когда я видел, как искажается история Октябрьской революции — достаточно сравнить изложение истории Октябрьской революции в книге Джона Рида и в «Кратком курсе», — я, конечно, этим возмущался. Известно, сколько всяких беззаконий творилось в тот период. Я не буду их перечислять. Всем известно, что в стране господствовала фашистская банда Берии. Возможно, что в моих записях того периода не всё правильно: тогда было трудно отделить извращение политики партии от самой этой политики. Но, в основном, эти записи были оправданны.  

Далее, я ни в коем случае не смогу принять ваш приговор как справедливый, если в нём будет ставиться мне в вину то, что я рассылал письма депутатам Верховного Совета СССР. Если я, как гражданин Советского Союза, как избиратель, не могу высказывать свои мнения и предложения — будь они хоть трижды неправильные — депутату Верховного Совета, высшего органа государственной власти, то какой же путь мне остаётся? Только нелегальный? Я верю, что суд не захочет толкнуть меня на нелегальный путь.

Что касается послесловия к докладу Хрущёва «О культе личности», то здесь уже говорилось, зачем оно было написано, да и из самой статьи это видно. Статья представляет собою мою реакцию на доклад Хрущёва. Основная её мысль: «Верные соратники Сталина должны нести ответственность». Во время суда из речей защитников и реплик свидетелей я узнал, что верные соратники Сталина разоблачены; по крайней мере, уж такие наиболее верные, как Маленков, Каганович, Молотов. Это — очень многое, чего я только мог желать. Чего же мне ещё желать больше? Всё остальное, что сказано в этой статье, я — фигурально выражаясь — перечёркиваю, и готов нести ответственность, если суд признает, что там есть что-то криминальное.

Теперь что касается тезисов «Венгерская революция». Пока я не видел фактов, которые заставили бы меня изменить мнение, выраженное в этих тезисах и более поздней статье «Правда о Венгрии», написанной Хайфицем и отредактированной с моим участием. Хочу отметить, что всё это время я говорил только о легальной борьбе за демократизацию, в строгих рамках закона, исключительно легальными средствами, как сказано и в венгерских тезисах. Это было, безусловно, правильно, и моя ошибка, что после 21 декабря я от этой позиции отошёл. Об этом я ещё скажу позже.

Прокурор обвиняет меня в том, что я был инициатором, организатором и руководителем группы в Библиотечном институте. Я не хочу преуменьшать свою роль: я был руководителем этой группы. Но не нужно мою роль преувеличивать: инициатором и организатором я не был. Там никого не приходилось убеждать, агитировать и пропагандировать. Характерен эпизод, происшедший здесь во время допроса свидетеля Кудрявцева. Кудрявцев сказал что-то насчёт того, что у нас не печатают многие статистические сведения, а газеты не всегда пишут правду. Гражданин младший советник юстиции прокурор Демидов сразу перебил его вопросом: «Это Пименов вас так учил?» — на что Кудрявцев ответил: «Нет, что вы! Я и раньше так считал, да, впрочем, это всем известно, все так считают». До 21 декабря у нас был разговор исключительно о легальной борьбе — письма в газеты и так далее. После 21 декабря стали раздаваться голоса: Красовскую арестовали, надо переходить на конспирацию. Моя ошибка в том, что я санкционировал эту нелегальщину. Почему я так сделал? Дело в том, что после 21 декабря у меня сложилось впечатление, что правительство — или, по крайней мере, ленинградские власти — встали на путь массовых репрессий.

Сейчас мне лучше, чем кому бы то ни было видно, что это неверно. Если бы действительно был курс на массовые репрессии, то по настоящему делу были бы арестованы не пять человек, а значительно больше; уж я-то знаю, как много! И уж, во всяком случае, были бы арестованы те 15 человек, которые перечислены в имеющемся в деле списке — в постановлении о невозбуждении, о котором здесь говорилось. Дело, разумеется, не в том, что некоторые из этих лиц, как говорил прокурор, раскаялись, изменили свои взгляды и тому подобное. Дело просто в том, что правительство не хочет массовых репрессий. А если это так, то переход к нелегальной деятельности был не только преступлением, но и ошибкой. Когда я говорю, что считаю свою деятельность после 21 декабря преступной, я этим не говорю ничего нового, это тавтология: раз нелегальная, значит преступная. Но эта деятельность была не только преступной. Она была неправильной, ошибочной и вредной для тех целей, к которым я стремился.

В заключение я хотел бы сказать ещё вот о чём. Гражданин младший советник юстиции прокурор Демидов обвинял меня в распространении клеветнических измышлений, в фальсификации фактов. Это утверждение не соответствует действительности. Никогда моя совесть учёного не позволила бы мне сделать чего-либо подобного. Меня всегда интересовали лишь достоверные факты, а не измышления. Я не клеветал, то есть не лгал заведомо.

Вот, пожалуй, всё.

5 сентября 1957 года,
Ленинградский городской суд, Ленинград, СССР.

Источник: Р.И.Пименов «Один политический процесс».
Подробнее: Википедия.
Фото: Сахаровский центр.

Поделиться в соцсетях: