Бажкенова Гульнар Мейрановна

Последнее слово

«Может быть всё то, ради чего я страдала, оно стоит того? И я должна выпить свою чашу яда, и она не будет напрасной?»

Да, я много думала об этом [последнем] слове. Конечно, мне хотелось бы, чтобы всё было иначе – и начиная даже с моего вида. Но как оно есть. Я хочу, прежде всего, сказать, уважаемый суд, что здесь мне предъявляют очень серьёзные обвинения, даже хищения, растраты. Но ни у кого нет сомнений что я здесь, потому что я журналист, и у меня был свой взгляд на профессию. И мой взгляд на профессию и на журналистское дело, на то, как должны работать мы, привёл меня на скамью подсудимых.

Началось всё не сегодня, не вчера. Год, два, три назад – это шло, катилось, катилось… Я защищала независимость своей редакции, и требования что-то не освещать… Например, такой суд, как вот в отношении меня, я говорила, что должна освещать. Когда судили, например, какого-то журналиста, и мне говорили: «Вы не должны это освещать, не надо об этом писать», я говорила: «Ну как? Суд идёт, мы должны». И так вот по каждым моментам: то – не писать, то – удалить… Я жила в этом состоянии постоянной личной войны.  

И в итоге в 2025 году мне пришло требование вообще мою компанию отдать куда-то… Я отказалась, и этот конфликт эскалировался. Это была эскалация конфликта, в ходе которого я всегда говорила, защищая себя совершенно равными способами, я говорила: «Я же твоя Украина! На меня напали, а вы – Россия. Я себя защищаю». Ну и в итоге моя защита привела меня сюда.

И вся драма в том, что вот тут на этом месте мне было бы легче, если бы я сказала: «Вы знаете, всё это стоило того, я… Свобода слова незыблема. Независимость редакции, демократия – это всё просто настолько важно, я готова положить ради этого свою жизнь, будущее своего сына». Но, вы знаете, есть два архетипа героя в психологии: Гамлет и Дон Кихот.

Дон Кихот – он никогда не сомневается. Он борется, он считает – осознаёт свою правоту, и ему в этом плане легче даже идти на эшафот, идти на расстрел, идти в тюрьму. Он уверен в том, что его дело правое. Гамлет всегда сомневается. Он вечно задаёт вопросы. Он рефлексирует: «А может быть, так?» И, на самом деле, трагический герой – Гамлет. Дон Кихот – это счастливый тип, потому что, что бы с ним не происходило, если ты абсолютно уверен, что всё того стоило, то тебе легче. Тебя сама Земля, сама Вселенная поддерживает. А Гамлет, он такой… Ленин таких называл «болото», просто «говно», «интеллигенция». Но дело в том, что я не Дон Кихот, я Гамлет.

Я даже до всего этого, даже такие вещи, которые другие мне поставят как страшный грех… там, демократия… При том, что я всегда защищала независимость своей редакции и считала, что важные события мы все должны освещать объективно – у меня при этом очень сложный взгляд даже на процессы демократические, которые, я считаю, где-то могут быть опасными для нашего общества. И в итоге мои всегда сомнения, они приводили меня к тому, что я абсолютно одна. Я и ни с властью, ни с провластными какими-то там «сектами». И оппозиционные меня ненавидят, и провластные. Я абсолютно одна, это видно даже не суде, да? Потому что я человек сомнения.

И вот сейчас я весь этот процесс думала: «А оно стоило того?» Стоит ли независимость редакции, свобода слова, свобода самовыражения всего того, что я пережила? Я здоровье своё потеряла за судами, и последствия. Я говорила, у меня всё это длится два года, три даже. Ну, я – Гамлет, я сомневаюсь.  Вот тут же всегда две стороны, а вторая говорит: «А как же так? А как же там дать слово защите, например, когда мы освещаем суд, над каким-то человеком, да?» И меня требуют не давать слово защите. Я говорю: «Как же так? Это же так нельзя». И мы даём защиту, и после этого ко мне приходят и говорят: «семьдесят процентов доли, пожалуйста, на стол». Что, всё это того стоило? 

Тем более, если говорить о том, о ком речь идёт, которая сейчас ни слова не написала обо мне: ни защиты, ни обвинения. Легче было тогда сказать: «Хорошо. Не освещать? Мы не будем».  Что все и делают. И в отношении моего суда. И нормально живут. А у меня, как говорил Ленин, действительно, вот это вот болото, в котором я увязла…И вот эти страдания, которые я пережила, просто было бы легче всё это переносить, если бы я была Дон Кихотом, который твёрдо знает, что это нужно людям, что это нужно обществу. А я думаю: «А вообще казахстанцам, нашему обществу, это нужно?» 

Вы знаете, это большой вопрос. А, возможно, это вообще не нужно? Людям, кстати, если говорить, я тут… Вы знаете, я ещё всегда защищала от всех и от… (здесь судья перебивает Гульнар)

Нет, я прошу очень. Последнее слово – это моё последнее слово, может быть в жизни. Я прошу- я скажу всё, что я хочу. Я очень этого прошу. (здесь Гульнар снова прервали)

Нет, я говорю всё по существу.  

Потому что я… Я всегда сомневалась, даже если говорить там по [неразборчивая фамилия], когда я давала не подтверждённую официальную информацию, да? Были другие случаи. И, вы знаете, меня не только обвиняла не только прокуратура, например, в том, что я дала информацию, которая не подтверждена.  Но, например, я точно знаю, я доверяю своим источникам – два-три источника, не зависимые друг от друга, по стандартам. Меня испортили за годы учёбы в США, я четыре года, четыре раза за свою жизнь училась там вот этим стандартам. Но, вы знаете, я заметила, в Казахстане наши люди всё-таки любят информацию, которая, они считают, должна быть подтверждена официальным органом.

И когда ты говоришь: «А вы знаете, правительства вообще во всём мире, кстати, и в США, не хотят свои ошибки афишировать, рекламировать? Они все стремятся их скрыть». Поэтому «подтверждённая информация» – не путайте с «разрешённой». А у нас вообще вот: пресс-релиз, подтверждение официальных органов – считают священной коровой. На самом деле, это как бы разрешение, мол: «Я разрешаю эту информацию опубликовать, а вот эту не разрешаю». 

И от этого она становится якобы не подтверждённой. Но она подтверждена нашими источниками. И вот, вы знаете, с энергией, достойной лучшего применения, я годами доказывала вот эту свою правоту, что… вы знаете, у нас в Казахстане путают. [потому что считают, что] Официальный пресс-релиз, что это только подтверждённая информация. Но на самом деле вот, давайте оно к делу не относится, но оно относится к моему обвинению, к моей судьбе сейчас…  Вот умерла Первая леди, да? По нашим всем источникам, которым я доверяю, независимым друг от друга, из окружения семьи Первого президента и из самой Совминовской больницы. Мы знаем, что она умерла. Официально это не подтверждают. И вот у нас общество… я почему ещё говорю, что стоило ли оно того?

Возможно и нет. Мои жертвы, они, возможно, того не стоили. Потому что казахстанцы, когда они слышат официальный пресс-релиз от той же Совминовской больницы, что она жива, для них это как священная корова. Для них журналист становится просто… и они требуют арестовать журналиста! Даже оппозиционные деятели говорят: «Вот эта информация не подтверждена, почему Бажкенову не арестовывают? Почему Бажкенову не задерживают?»

В итоге за эти месяцы долгого переосмысления я думала – оно стоило того? Вот это вот моё доказывание, «подтверждённая информация». Может быть, правда, легче работать с информацией, которая в официальном пресс-релизе вышла? Ты дал, и никто на тебя не подаст в суд. Ты заведомо не проиграешь его в гражданских судах – а мы очевидные вещи проигрывали, да? И у меня такие вот были всегда сомнения.

А с другой стороны, мы приносили пользу. И, вы знаете, это сама профессия ­– журналистика, она в этом заключается.  Но мне надо было вовремя, как из спорта вовремя уходят. И вы знаете, я в какой-то момент даже… Я сомневаюсь в своей правоте ещё, знаете как? 

Вот был такой деятель, старообрядец в России, протопоп Аввакум. Он 18 лет провёл там вообще под землёй в заточении вместе с женой и детьми. Его дети все умерли, когда их сослали в Сибирь. А в итоге его казнили, страшно казнили. Семнадцатый век – это когда в России была церковная реформа.

И вот в «Житии протопопа Аввакума» есть исторический почти факт. Когда они шли в Сибирь, и они уже потеряли всех детей, жена ему говорит: «Пошто всё это? Зачем все эти жертвы? Чего мы вообще добиваемся?» А он ей ответил: «Как ты можешь так говорить? Правда на нашей стороне». А с чем он боролся? Он боролся с церковной реформой Никона, которая заключалась в каких-то нюансах: в требовании брить бороду, креститься тремя пальцами.  

Это касается существа дела. Протопоп Аввакум и говорит жене: «Это же ради правого дела!» В семнадцатом веке. Но сегодня, в двадцать первом веке, мы же понимаем все, что это были какие-то ненужные жертвы, не нужные никому. Его дети все погибли, его жена погибла в страшных мучениях, он сам был казнён. А ради чего? Очень много людей, которые страдали, так как считали – это их правое дело. Но в итоге, когда проходило время, мы понимали, что протопоп Аввакум, его жертва – она… Так же как лорд Бабингтон в Англии. Он был католиком. И только потому, что он – католик, организовал заговор против королевы Елизаветы с целью её убийства. Она была протестанткой. И вот, заговор раскрыли, он приговорён к казни. В фильме «Елизавета» [есть сцена]: заходит шеф секретной полиции королевы Елизаветы к нему в камеру, между ними состоялся диалог. Он [Бабингтон] ему говорит: «Да, вы меня казните. Но меня будут помнить люди. Это всё не зря». А Уолсингем не него смотрит и с горькой такой усмешкой говорит: «Вас забудут». И его забыли. 

И с этой своей борьбой за 3-4 года я потеряла компанию, я потеряла свободу. Думаю, а может, я протопоп Аввакум, который создал себе какой-то идеал и уже вот просто он боролся за него. Тут же важно ещё, мы же говорим, что мы ради общества. А обществу, может быть, всё равно, им не нужно на самом деле всё это.

Но, как я сказала, у Гамлета же 2 стороны. Он сомневается. Он не просто говорит: «О да, это так». Были и другие жертвы: Галилей, Коперник, Джордано Бруно. Каждый из нас, мы – это великие такие вселенные, а мы в них, да? Хочется верить, что ты в созвездии Галилея, Коперника, что ты –ради истины. А вдруг нет?

Единственное, что у Галилея тоже были сомнения. Но, когда вспоминаю, что я пережила за последние годы, так для себя и не могу уяснить: оно всё стоило того или нет? И думаю: я в созвездии? Такая маленькая точка во вселенной Галилея, Коперника, Сократа? Или я какой-то фанатик, который боролся уже вообще непонятно за что, только придумывая себе какие-то идеалы? А может, в этом было больше моего эго? Вот. Но меня такое не вдохновит. З

За время домашнего ареста, девять месяцев, я читала много. Я вообще люблю философию, люблю книги по философии, люблю биографии. А моё преследование началось не с этого уголовного дела. Меня сначала дискредитировали на «нет». Меня объявили плагиатчицей, воровкой чужих текстов. И я думала: «Как так? Как так?» Но меня всегда поддерживала личность Сократа.

Афиняне перед тем, как казнить Сократа, его же дискредитировали. И на самом деле вот эта знаменитая пьеса «Облака» Аристофана, если кто не знает, была написана про Сократа, это был заказ. Вообще исторически уже доказано, что это был заказ олигархата, чтобы Аристофан высмеял Сократа и его идеи. 

В этой пьесе «Облака» идеи Сократа являются облаками, которые, извините, пердят. Конкретно в пьесе они пердят. И все Афины смеялись над Сократом. Его авторитет к моменту суда был вообще низложен. Над ним смеялись, ему могли плюнуть вслед. Но он-то… Великие люди – это великие люди, да? А потом на суде, когда его приговорили к смерти. Кстати, его не олигархат, не власти Афин, знаете, кто его приговорил к смерти? Афиняне!

Триста пятьдесят граждан Афин из пятисот приговорили его к смерти. И он выпил свою чашу до дна. Вторая сторона моя, гамлетовская, говорит: «Вот великие люди, вдохновляйся ими. Почему протопоп Аввакум?» То есть, это не факт. И может быть всё то, ради чего я страдала, оно стоит того? И я должна выпить свою чашу яда, и она не будет напрасной? Но на самом деле, я не знаю.

И относительно предъявленных мне обвинений. Я сказала, если бы была Дон Кихотом, я бы вам ответила, что наше дело правое. Я абсолютно не сомневаюсь ни в чём. Но я по психотипу Гамлет, который рефлексирует, задаётся вопросами. И я не уверена. Не уверена в том, что мои жертвы стоили того. Возможно, мной двигало эго. Возможно, этот маятник борьбы раскачался так, что я просто уже доказывала свою правоту в процессе борьбы. Но, касательно предъявленных мне обвинений. Касательно жертв – да, у меня есть сомнения: стоило оно того, нет? Потому что я осознаю, почему я здесь. 

Но относительно непосредственно обвинений я не виновна. По сто восемьдесят статье, «Хищение и растрата», если бы я позволила себе похитить, «скрысятничать» деньги из компании, я бы тут не сидела. Наверное, от позора бы такого, от низости своего поступка, я бы уже сделала себе харакири. Потому что это слишком низко, это вульгарно. И потом, я, знаете, такой человек предприимчивый. Я всегда нахожу, находила себе заработок честный. Задолго до того, как я открыла компанию, я получала большие – ну, в Казахстане, наверное, самые большие – гонорары за свои статьи, за свои публикации. Я писала выступления, например, для руководителей западных компаний, за которые мне платили тоже большие деньги. Я всегда зарабатывала, никогда не была человеком несостоятельным. 

И у меня никогда не было даже соблазна, какой-то мысли, чтобы себя обогатить, украсть, потому что у меня всегда были заказы: написать книгу – я в 2012 году я получила 30 тысяч долларов за то, что написала книгу под чужим авторством. Это была первая книга. Потом у меня ещё были заказы. Я писала книги, на которых люди ставили свои имена, но я получала за это гонорары. У меня нет проблем с деньгами, чтобы о восемьдесят три миллиона тенге мараться. Это не входит в мои моральные принципы, мне было бы стыдно перед собой.

По статье «Незаконное предпринимательство»… Вот тут, наверное, я буду без сомнений уверена в том, что предпринимательская жилка и активность, уважаемый прокурор, очень важны для процветания страны. Чем более граждане такие инициативные и предприимчивые, тем лучше. Кто-то покупает квартиру, кто-то создаёт компанию… Пусть.  Люди – это как муравейник. Вы не гасите эту предприимчивость. 

Особенно учитывая то, что я с удивлением услышала, что вы мне ещё и на предпринимательскую деятельность ставите запрет. На это вообще гражданину нельзя ставить запрет. Наоборот, надо ему поставить там обязанность: «А вот наказанием тебе – обязательная предпринимательская деятельность! Чтобы проявлял инициативу, зарабатывал деньги, платил налоги». Это ещё в Библии говорится: плодитесь и размножайтесь, и богатейте. Неважно какого цвета кошка, лишь бы она мышей ловила. Я всегда ловила мышей. И для этого ИП совершенно было не нужно. 

Например, вот всё заканчивается благополучно, и я так представляю, у меня две квартиры, должна ли я бежать и регистрировать ИП, чтобы их продать? Я вообще вот этого не могу даже уяснить. Тут я к тому, что всегда же: что исправился человек, понял свои ошибки… а тут я даже не могу понять. Надо ли это делать? 

Потому что, если прям надо – да, но я этого даже не могу понять, надо ли это делать сейчас? Потому что это же тупо. Ну, я побежала и зарегистрировала ИП, увеличила нагрузку на государство. А потом что? Квартиры я эти, например, продам? Ну, может подумаю ещё, покупать или нет другие? Ну даже куплю, они у меня будут там у меня, это можно же делать? Налог платить по-другому?

Хорошо, но это у меня вопрос. Я не оспариваю что предпринимательскую жилку в гражданах нельзя гасить. Я журналист, но я и гражданин. У нас очень много людей получают пособия, и они уважаемы. Я одна воспитываю ребёнка, отец моего ребёнка умер. Я, плачу за него, он учится в лучшей школе, где образование получает хорошее. Для меня это очень важно. Я на всё это зарабатываю, и думаю, что, вне зависимости от моей журналистской деятельности, государство должно поощрять таких, как я: «О, эта женщина – мать-одиночка, не просит пособия, не просит каких-то льгот. Ни разу в жизни. Она даже и не пользуется ничем государственным вообще. Только бегает и пытается заработать. Молодец. Давайте все так».

По 274-й статье. У меня мелькало, что заголовок тут надо было другой. Честно говорю, у меня мелькала такая мысль. У меня мелькала даже мысль даже, [неразборчивая фамилия], видите, ему тоже в минус, он не пришёл, чтобы ответить на мои вопросы. 

Но, когда я перечитывала статью, думала, что сейчас бы её написала иначе. И я вот так скажу про это: и я бы написала иначе, отредактировала бы статью про Аргынгазы Сыздыкова, даже учитывая конфликт с рыбаками. Ну, да, я бы не стала сравнивать с северокорейским диктатором. Т.е. оно, ну как бы… я бы написала иначе. Но в остальном ложных сведений не было у меня. И нет моей вины. Даже по 274-ой: заголовки, про [неразборчивая фамилия], когда читала, у меня возникали про Сыздыкова какие-то характеристики, но это не уголовное. Это в каком-то уже вообще тоталитарном [государстве], судить за такое. Это всё гражданское дело. Поэтому я невиновна ни по 189-й, ни по 214-й, ни по 274-й. 

Но если суд посчитает, что вот тот же [неразборчивая фамилия] я виновата, Сыздыков – я виновата.  Если он [суд] сочтёт, что всё-таки моя вина есть, я прошу применить ко мне амнистию. Потому что тут уже статьи у нас, по которым уже две амнистии было.  И я хочу сделать отдельное обращение к обществу, к народу вообще. Когда человека судят, это как бы его народ выступает против него, государство. Я хочу обратиться к казахстанцам. 

Если со мной что-то случится, да, может быть, даже когда нас всех уже не будет, пройдёт год, десять лет, а может быть, больше, будут стенограммы, будут аудиозаписи… Я очень прошу когда-нибудь, когда будет для этого возможность, провести аудит учредительского договора ТОО «Орда Медиа» в правительственной базе, в «Электронное правительство для граждан» за третье сентября две тысячи двадцатого года.

Проведите, пожалуйста, экспертизу. Этот учредительский договор был изменён. Если со мной что-то случится, я очень прошу провести экспертизу этого учредительного договора.

Если со мной что-то случится, когда меня не будет, может быть, моя смерть даст вот такую индульгенцию на такую честную экспертизу учредительного договора, а также четырёх документов, где подделаны подписи. Это моё слово, и оно вами, да, не принимается. Но если со мной что-то случится, я очень прошу: проведите экспертизу, что эти подписи на четырёх документах были подделаны. Вот. Я очень хотела это попросить, потому что я не смогла добиться справедливости. 

По предъявленному объявлению говорю, что невиновна, я невинна. Преступлений я не совершала, я не похищала. Единственное, что 189-я статья, у меня там финансовые нарушения. Я это признаю, я сразу на следствии, что: «Я делала, я оптимизировала налоги».

Но при этом хочу подчеркнуть, что ТОО «Орда Медиа» под моим руководством платило по ста-ста тридцати тенге налогов в год. Это немало для СМИ, которое какие-то полезные ископаемые не продаёт, какие-то ценности за рубеж. Оно создаёт ценность из воздуха. 

Как я всегда говорила журналистам, мотивируя их: «Мы утром приходим, у нас здесь пусто, нет ничего. А к вечеру у нас тут залежи нефти – это наш ум. Мы своим умом генерируем наш продукт». Это же круто. Очень мало бизнесов, которые своим умом, своим интеллектом генерируют. Вот тут же нет ничего? Раз – ты создал материальную ценность.

И мы платили сто, сто тридцать – самый большой наш годовой был налог, сто тридцать миллионов тенге. И это при том, что я оптимизировала налоги: за каждого сотрудника ты платишь сорок процентов налогов от зарплаты. И я оптимизировала. То, что я платила часть наличными – ну, это нарушение, но я не похищала, и обвинять человека в том, чего он не делал, заведомо зная это – это вообще страшный грех. Есть суд. Высший суд. Я знаю, что высший суд на моей стороне. И вот в этом я спокойна.

И, как я повторяю: если суд сочтёт, я прошу амнистию. Я это прошу даже ради моего сына, который… когда здесь случился блэкаут, и прокурор выступал без света-

<прерывается процесс записи>

Да, я уже завершаю своё заключительное слово. Я уже сказала, да… Что хочу добавить. Также я прошу суд не лишать меня всего того, о чём попросил прокурор. Это запрет на жизнь, на самом деле. 

Моя первая запись в трудовой книжке – это девяносто четвертый год, журналист газеты «Караван», на тот момент самой популярной в Казахстане, куда очень трудно было попасть. И я с тех пор никогда не меняла свою профессию. Я не изменяла своему призванию. Хотя, как я уже сказала, это вот мой второй Гамлет. Я за последнее время много думала. В общем-то, может быть, мне уже вот прямо активная журналистика, расследования – наверное, это уже всё. Я уже это прошла.

Я очень много выстрадала за это время, я уже этого сама не хочу. Но я прошу меня не лишать законодательно, слово суда – это же как закон. Потому что это ужасно. Это гражданская казнь. Такое практиковалось в царской России, в Советском Союзе. Ну, какие выступления на конференциях, публичная деятельность, публицистика?..

Для меня публицистика – это очень важно. Это часть моей идентичности. Нельзя лишать человека его идентичности. Это просто какая-то чрезмерная жестокость, и она не свойственна нашему государству, потому что Казахстан никогда не будет таким. Не жестокое государство, не тоталитарное. Ну да, оно развивающееся, но такого – нет. Лишать человека его самого – это нельзя. 

Я даже тут не говорю, не хочу взывать к тому, что там меня лишат хлеба. А это меня лишат меня. Я сама приму решение на основе своего тяжёлого опыта, всех страданий, всего буллинга со стороны общественности. Я принимаю это решение, потому что меня призывали арестовать, наказать, растерзать и распять не только представители власти, но и общество, правозащитники. Потому что я давала информацию, которая как бы официально не подтверждалась, да? Ну, потому что мне не хотели её подтверждать по каким-то своим мотивам там. Ну, вот умер человек или нет – а сказать? Почему это отрицали? Ну, вот наше общество такое. 

Поэтому мною очень много переосмыслено насчёт моей профессии. Но я прошу не лишать меня её. Я сама приму очень твёрдое решение. Я активной журналистикой заниматься не буду. Но публицистика – это для меня очень важно. Конференции – это очень важно для меня. Я без этого не смогу жить. Ну, уже предпринимательство – это тоже, вообще не понятно, о чём идёт речь. О чём речь идёт? Я не могу в одном месте, там официально даже зарегистрировавшись, что-то купить и продать в другом месте? Я не могу извлекать прибыль из ничего? Что такое предпринимательство? Что такое журналистика?..

Вот такое моё последнее слово.

6 января 1981 года,
Бостандыкский районный суд Алматы

Источник: Вадим Борейко
Фото: Forbes KAZAKHSTAN.