Фрязинов Сергей Иванович (о. Сергий Фрязинов)

Священник 1879 года рождения. Окончил Московскую Духовную академию. Настоятель храма Параскевы Пятницы в Замоскворечье, Москва. В 1917 году первым из духовенства Москвы приветствовал Февральскую революцию. Летом 1917 года впервые арестован по обвинению в антисоветской деятельности. В 1918-1920 годах отсидел несколько тюремных заключений.

Арестован летом 1921 года. Обвинён в противодействии проводившихся изъятий церковных ценностей в пользу голодающих, чтении в храме воззвания Патриарха Тихона с критикой проходивших изъятий, призывах населения к оказанию активного сопротивления. 8 мая 1922 года приговорён к расстрелу. Спустя 3 недели приговор изменён на 5 лет лишения свободы.

1920-е

Дело московских «церковников»Мужчины Священники

Время чтения: 7 минут.

Последнее слово

«Мне, привлечённому к этому делу, суд даёт возможность сказать своё последнее слово, чем я и воспользуюсь не потому, что боюсь того обвинения в контрреволюции, которое мне предъявил обвинитель, но для того, чтобы смыть то клеймо, которое я получил».

Мне, привлечённому к этому делу, суд даёт возможность сказать своё последнее слово, чем я и воспользуюсь не потому, что боюсь того обвинения в контрреволюции, которое мне предъявил обвинитель, но для того, чтобы смыть то клеймо, которое я получил.

Контрреволюционер, провокатор несколько раз, главным образом по моему адресу, раздавались со стороны обвинения. Каким же образом общественный обвинитель от меня перешёл к тому Карловатскому собору, о существовании которого я впервые в стенах этого здания слышал, здесь я услыхал о тех монархических духовных, которые были на этом соборе.

Я повторяю, что я ничего подобного не делал и не говорил, мне оскорбительно, когда меня хотят смешать с этими монархистами, я никогда не был монархистом. Были времена, когда бесправное духовенство всё же поднимало голос свой и не согласилось подчиняться правительству. Я никогда и не соглашался с правительством, когда я сознавал, что его распоряжение противоречит моей христианской совести. Между прочим, тут есть протест 72 священников, подписанный нами против той политической проповеди, которую нам велел сказать митрополит Владимир. Он хотел меня выгнать, потому что я не хотел коснуться этого вопроса. Когда я говорил о непростительной связи Распутина с церковью, я не отступил перед ним, когда он мне грозил, и теперь мне говорят «вы контрреволюционный монархист, вы первый служили молебны, вы призывали паству на борьбу, но теперь настали другие времена, теперь новое правительство», вы хотите меня назвать контрреволюционером, общественный обвинитель бросил мне несколько колких замечаний, упрёков в том, что мы не давали церковных ценностей. Да разве мы не давали ценности из наших храмов добровольно в пользу голодающих? О чём молили? О том, чтобы нам были оставлены сосуды и о замене ценностей соответствующими ценностями.

Я напомню то, что вчера сказал общественный обвинитель, что церковными ценностями Россия может быть сыта 2 года, 2 года она может сидеть, сложа руки, но разрешите мне сказать, общественный обвинитель неправ, что 2 года Россия не просуществует на эти ценности. Если же можно просуществовать на эти ценности, то разве нельзя было бы оставить 1/20-ю часть ценностей для наших храмов? Из чего же видно наше людоедство? Даже принимая во внимание, что эти священные ценности обменены на другие ценности.

Я людоед, я хочу спекулировать на голоде молодой России, но чем же вы объясните, что я в своём приходе приютил 6 детей из голодных губерний, они воспитывались под моим руководством, я сам ухаживал по ночам за больными, и я людоед. Ещё одно страшное клеймо налагает на меня общественное обвинение, когда оно называет меня провокатором.

Связывают меня по рукам и плюют в лицо, я только теперь могу утереться от этого плевка. В чём же тут провокация? Не говорит, меня упрекает общественный обвинитель в том, я созвал не весь приход. Я знал, что при изъятии должны присутствовать 3 члена приходского совета, меня упрекают в том, что я сказал, что, когда дошла очередь до священных сосудов, что я их своими руками отдать не могу, а вы берите, что вам нужно. Где же эта провокация? Пусть меня приговаривают к расстрелу, всё равно двум смертям не бывать, всё же я скажу, нет, вы меня расстреливайте, я не могу этого сделать, быть может, вы меня за это опять назовёте провокатором.

Рассмотрим, что я сделал, относительно собрания у Никандра. Вы говорите, что не верите мне в том, я не знал, как составлялось послание в ВЦИК, вы можете мне верить и не верить, это ваше дело. Мы не знали, что говорилось в той компании, которая была перед вами; мы должны были делать, мы должны были собрание созвать, мы должны были огласить воззвание патриарха, мы должны были дальше разработать или принять текст протеста, мы должны были дальше собрать весь приход для того, чтобы оказать активное сопротивление изъятию — вот какая программа действий была как будто бы составлена нами под руководством буржуазии под влиянием церковной дисциплины.

Да, я виноват в том, что огласил послание, в том, что я разослал его, я сказал, что я сделал ошибку в этом случае и думаю, что и вы со мной согласитесь, что это ошибка. Несколько дней тому назад мне пришлось читать в газете, что там на Урале это самое воззвание патриарха, которое мне инкриминируется, там оглашается [нрзб.].

Что касается церковных ценностей, пожертвованных кем-нибудь, я должен сказать, что мы не можем отдавать эти ценности, потому что мы не знаем, какова была воля жертвователя, умершего человека, у нас есть серебряные подсвечники, но мы не можем их отдать, потому что мы не знаем, для чего они пожертвованы умершими. То же самое высказал и патриарх Тихон. У мусульман фанатизм гораздо сильнее, чем в нашей православной церкви, между тем, я слышал, как официальные органы на Урале оповещали их о послании.

Я повторяю, что факт можно поставить в ошибку, но ошибку не контрреволюционного характера. Как провокатор, я должен был спрятаться за спиной мирян, но я этого не сделал, я сам председательствовал на собрании, я не исполнил первой части постановления, вынесенного собранием преднамеренно, я читал не только послание; нет, читал и декрет раньше, а потом послание. Что же было в результате чтения, я огласил воззвание, в результате чего несмотря на то, что у нас собралось 19 благочинных не было подано ни одного протеста, было постановлено одно, что 3 члена приходского совета должны присутствовать при изъятии, и если кто не даст, то он должен сговориться с той комиссией, которая будет производить изъятие.

Я, граждане судьи, обращаю к вам своё последнее слово. Накажите меня за ошибку, допущенную мной, она, может быть, и есть, но не приклеивайте ко мне клеймо контрреволюционера, людоеда и провокатора, я ошибся, может быть, в своих церковных взглядах. Мне говорил преосвященный Антонин, указание которого я приму к сведению, что, может быть, не так нужно было исполнить. Я сказал, что я должен был исполнить волю патриарха или снять с себя сан. Преосвященный Антонин сказал, что нельзя брать ещё один грех на свою душу.

Я рясы своей не сниму, если даже не будет благословения нашей церковной власти, потому что тогда не мог иначе поступить, как повиноваться; конечно, ошибка была, но повторяю, карайте за ошибку, если считаете нужным, но имейте снисхождение.

7 мая 1922 года,
Политехнический музей, Москва, РСФСР.

Источник: Центральный государственный архив Московской области.
Подробнее: «Вестник Замоскворечья».
Фото: «Бессмертный барак».

Поделиться в соцсетях: