Павликова Анна Дмитриевна 

Последнее слово

«Тогда, два года назад, я была несовершеннолетней, и за это время я была вынуждена повзрослеть в результате этого жизненного опыта. Теперь я ясно вижу, что нас просто использовали».

Более двух лет прошло с того дня, когда рано утром ко мне в дом постучали и вошли неизвестные нам людям. Как они ворвались, с этой минуты начались наши мучения — для всей моей семьи, для всех участников дела, для всех семей.

Мне не повезло меньше, чем остальным — я всего пять месяцев была в СИЗО. Я не буду говорить про здоровье — у суда есть все документы, — но я хотела сказать то, что относится к делу. Сразу после перевода в СИЗО были постоянные хождения оперативников, расспрашивали, пытались подобраться к «старшей» по камере. Там была хорошая женщина и она мне сказала: «Ни с кем не разговаривай, даже случайно ничего не говори, потому что очень интересуются». До смешного — ко мне в камеру подсаживали «наседку», думаю, вы знаете, кто это. Она была примерно моего возраста — по-моему на год или два старше — сидела, кажется, за наркотики. Она постоянно садилась со мной, пыталась завести диалог. Мы стали общаться, и я услышала из её уст то, что пытался продавить следователь. То, что он мне при встрече говорил. Она мне говорит: «Слушай, я такая правая. Я помню времена, когда мы на „Русском марше“ ходили, зиговали, нас всех ловили». Она рассказывала такие истории и спрашивала: «Ты наверно тоже?» Пыталась меня разговорить, а я говорила: «Да нет. Я ни правая, ни левая вообще-то».

Когда я была уже в больнице, нас было двое человек в камере. Вызывали сначала меня, потом мою соседку. Её постоянно доставали. Она уже ко мне подходит: «Ты можешь им рассказать, кто такой Руслан и что он делал?» У нас даже были конфликты, потому что человека задалбывали — спроси это, спроси то.

Всё это время [суда] нет возможности работать, нет возможности учиться. Хотя я в 13-14 лет прочитала кое-что по биологии, и как у меня была мечта, так я и иду туда — хочу стать хорошим специалистом. Я училась, работала. Считаю, делаю полезное обществу дело. Хочу дальше помогать обществу, работать на это общество. Поэтому не поняла, когда сразу [отправили в] СИЗО, а не под подписку.

Тогда, два года назад, я была несовершеннолетней, и за это время я была вынуждена повзрослеть в результате этого жизненного опыта. Теперь я ясно вижу, что нас просто использовали. Очень грамотно манипулировали нами люди, которые умышленно создали всё это уголовное дело. И благодаря жестокости которых все мы в течение этого долгого времени переживаем эти мучения. Снова и снова всё это слышим.

В деле [провокатор], как теперь видно, искал к каждому свой подход. Он просто играл [с нами], а сам в это время создавал [дело]. Именно создавал, а не собирал какие-то сведения, так называемые доказательства. До смешного: я привыкла, что все люди хотят всегда сделать хорошо другим и если они не очень порядочные люди, в школе дерутся, то сразу видно такого человека — он не притворяется твоим другом, не играет на публику, обычно это сразу понятно из разговора. С этим человеком я пообщалась — ну да, он что-то сказал, но я считаю, что про некоторые вещи лучше шутить, чем плакать. Многие про чёрный юмор могут что-то пошутить, никогда не воспримешь всерьёз — шутка же, ну ладно. Он контролировал просто каждый наш шаг — где-то давил, где-то, наоборот, успокаивал, что-то обещал, угрожал.

Почти в конце были такие моменты, когда он на полном серьёзе, когда мы сидели в кафе, сказал: «Меня Ребровский сильно раздражает, бесит». Говорил, как он ему не нравится. И говорил: «У меня есть человек, давайте я его найму, он отследит, где он живёт, и немножечко его испугает». И в тот момент он по своему обычаю не засмеялся, было видно, что это на полном серьёзе сказал. Мы в кафе тогда кушали, мы проглотили, и я говорю: «Зачем, можно же поговорить спокойно». А он: «Ну ладно, я предложил, я подумаю».

В принципе, он не говорил никогда какие-то странные вещи, но всё время смеялся. Ну да, мы тоже могли посмеяться. В деле, например, как я потом узнала, Кашапов, имени не помню, я вообще не знала на тот момент, когда с ним общалась, кто он. Просто так получилось, что он написал, что вот там от моих знакомых, меня попросили тому-то тому-то передать, можно, пожалуйста, с тобой встретиться. Я говорю — я не могу, я работаю, если хочешь, приезжай ко мне на две минуты. Я отработала, как всегда на рынке продукты купила, и мы встретились. Оказался такой молодой парень, воспитанный, я даже узнала его имя — по-моему, он Русланом представился. Он увидел, что у меня огромные сумки, и говорит: «Ой, как же так, пойдём в торговый центр». В общем, так получилось, что он меня уговорил, взял у меня сумки и отвёл в торговый центр, оплатил мне кофе, и мы сели пообщаться. Я спешила, но полчаса было. Мы разговорились, он узнал, кто у меня мама, какое у неё заболевание, потому что у кого-то из его знакомых такое же заболевание, мы пообщались на этой почве. Я узнала, что у него дочка. И потом, когда я спросила у него, где он живёт, он ответил — в военном городке. А потом сказал: «Я вообще в Росгвардии работаю». Он очень ругался, что начальники плохие, заставляют дурацкие вещи делать, сами ничего в компьютерах не понимают, а он сидит печатает то, что не надо — как-то так жаловался. При этом он работал за компьютером, я никак не могла ему сказать — купи нам что-нибудь или укради там у военных, такого не могло быть. Он работает за компьютером, в офисе сидит. Ну как он мне рассказал, я не знаю, как точно. И так как он сказал, что у него дочка, а у меня было много продуктов, я на рынке всё время брала, с сумками домой ехала, я говорю ему — возьми дочке хурму там, творог. И как-то так завязались дружеские отношения, мы переписывались, он спрашивал, как у мамы дела.

А потом он однажды пишет — оказалось, что он был знаком с Русланом Костыленковым заочно через кого-то, о чём я только потом узнала. И он говорит — а у меня для Руслана Костыленкова подарок есть, где ты сейчас? Я на тот момент была на Братиславской. Он говорит — я сейчас такси возьму, машину. Приехал, просто передал мне пакет и говорит — передай Руслану, он поймёт. Опять спросил, как у мамы дела. Больше мы не виделись, а потом я читаю, что я у него такие вещи просила, о которых мы вообще даже никогда не разговаривали. Я вообще считаю, что правоохранительные органы должны предупреждать правонарушения, а не создавать их. То есть даже если он работал, как он писал, что он там патриот — ну подошёл бы и сказал бы мне, слушай, тут у вас Руслан такое пишет. Но ничего такого не было, никто не подходил, мы вообще об этом не говорили, общались чисто дружески. Наверное, не стоит доверять людям, которые сразу на контакт идут, не знаю.

Вообще, насчёт всего дела, где есть пытки: когда меня допрашивали, при нас провели, при мне и папе, провели мимо Костыленкова, запихнули его в соседнюю комнатку от следователя Малюгина, и, видимо, били, потому что звуки такие были. Мы и дальше видели, что он еле шёл, хромал, было видно, что у него почки отбиты. Я в фильмах видела — когда почки отбиты, не можешь ровно идти. Он очень сжат был весь, было видно. Мы как-то вообще испугались, то есть даже не испугались, а вообще не поняли, что как. А нам говорят — ну что, вы следующие пойдёте в эту комнату. Допрашивал нас СОБР в масках. И они прям перед нами хвастались — вот, мы к нему пришли, с днём рождения поздравили — у него день рождения был, у Руслана Костыленкова — сказали, что от Маши [Дубовик], показали видео — вы, наверное, видели его в сети, где Руслан Костыленков, на котором живого места нет, признаётся во всех грехах по этому обвинению. Они показали мне это видео, и такие — «вот, я заснял, сейчас в телеграм выложу». Прямо хвастались, как они всех жестоко взяли.

Я считаю, что сроки, которые запросило обвинение для мальчиков в СИЗО, очень жестокие, несправедливые. Я считаю, что то, что пытаются нам вменить, этого никто не совершал. От суда прошу рациональности. Рационально обдумать все доказательства с двух сторон и принять верное решение. Спасибо. 

24 июля 2020 года.
Люблинский районный суд, Москва, Россия.

Источник: «Медуза».
Подробнее: «Мемориал».
Фото: Максим Шипенков / EPA / Scanpix / LETA.