Соколов Алексей Вениаминович

Последнее слово

«Мне неоднократно предлагали уехать из страны. Но я не уеду, потому что если уедут все, кто будет бороться с пытками? Кто будет бороться с произволом чиновников, которые являются представителями государства и почему-то рассматривают свою должность и деятельность в корыстных целях, а не на защиту интересов государства, общества и граждан?»

… по материалам уголовного дела, которые якобы доказывают моё обвинение.  

В последнем слове я хотел бы вам сказать, уважаемый суд — наше государство, оно не имеет чёрного, белого, оно разноцветное. И есть люди, которые действительно — из должностных лиц, я имею в виду — которые действительно отстаивают интересы государства, интересы людей — я знаю таких людей и в прокуратуре, и в судебном органе, и в исполнительной власти, в МВД — которые отстаивают, действительно, закон, интересы граждан. Но есть некоторая толика, так сказать, должностных лиц, которая эту деятельность в государстве направляет на свой интерес, порой он корыстный интерес.

Вот, если обратиться к моему уголовному делу, еще раз, ГУФСИН России по Свердловской области оперативного управления несколько месяцев проводило оперативно-разведывательные, я скажу, разведывательные действия, направленные на то, чтобы устранить правозащитника Соколова. Не устранить факты коррупции продажи мобильных телефонов в колониях, не устранить факты коррупции продажи запрещённых веществ, средств, продуктов в колониях, не устранить коррупционные связи, когда заключённый наделяется какими-то определёнными благами и властными полномочиями по отношению к таким же заключённым, из-за чего происходит конфликт — и у нас в средствах массовой информации пишут, что бунт произошел в той колонии, недовольство заключённых произошло в той колонии. Почему-то оперативное управление не нацелено на эту работу, а нацелено на работу, которую делают правозащитники.  

А правозащитники действительно же делают очень колоссальную работу, направленную на защиту интересов государства, потому что государство, согласно Конституции её, цель государства — защита прав граждан. Это основное — защита прав граждан, защита Конституции, защита законов, это основное согласно нашей Конституции. Соответственно, если, например, государство нацелено на такую работу, граждане нацелены на такую работу — это же, наоборот, позитив, это хорошо. 

Но вот эти негативные, так сказать, негативные случаи, которые направлены на дискредитацию государства, лучше их здесь устранять, и о них говорить, о них писать. Для этого есть СМИ, для этого Конституция нам предполагает свободу слова — это всё есть, записано в Конституции.

Но некоторые должностные лица ГУФСИН не хотят этого делать. Когда я стал членом ОНК в 2008 году, меня в ГУФСИН пригласили и сказали: «Алексей Вениаминович, не надо писать о ваших поездках, не надо об этом публиковать». Я говорю: «Ну подождите, если нарушения есть прав, давайте его опубликуем, общество должно знать, что делает ОНК». Потому что закон новый — в 2008 году его подписал только Медведев, в бытность президентом Российской Федерации. «Надо показать обществу, что это механизм правозащитный, который направлен на защиту интересов государства, общества и граждан». «Нет, не пишите, и всё. Мы вас посадим». Я говорю: «Ну посадите и посадите». Меня действительно посадили.  

Когда мы приходим и говорим: «Ребята, у вас там пытают, у вас там убивают людей». Они говорят: «Это всё ложь, Соколов врёт, он плохой человек, ему нельзя верить». Ну, хотя бы, давайте по фактам — у нас ИК 54, Новая Ляля, там выбивались показания, там заставляли заключённых сотрудники платить дань, чтобы тебя не били, там сексуальное насилие над заключёнными совершалось. Всем эти заведовал заместитель начальника по безопасности и оперативной работе ИК 54, не помню его фамилию… Рафик Зиннатуллин. И суд доказал, они были осуждены, вот этот Рафик был осуждён, не помню его фамилию. Шесть, так сказать, осуждённых из числа лиц, которые пытали, и убивали, и выполняли негласные задания вот этих вот сотрудников ГУФСИН. Конечно, этот заместитель — он не единственное лицо, которое этим всем заведовал. Но было судебное решение, суд признал, что эти люди совершали преступления в закрытом учреждении, в закрытом, ещё раз повторяю.

У нас есть ИК 2, которое возле СИЗО — там пытки были поставлены на поток. И прокуратура, когда было возбуждено уголовное дело, прокуратура поддерживала обвинение, прокуратура признала, что, да, там выбивались признательные показания. Заместитель начальника был совместно с пятью осуждёнными, которые пытали людей, они были осуждены, признаны судом виновными, им назначена строгая мера наказания в виде лишения свободы, я не помню срока, и они были осуждены, признаны. Прокуратура признала факт пыток, признала факт и пыток, и признательных показаний, их получения. А ГУФСИН до этого говорило: «Ничего не было, ничего мы не знаем, Соколов все врёт».

Таких колоний, где пытают, я могу вам перечислять, так сказать, долго. Когда, например, Ваша честь, к нам поступает звонок из детского дома Нижнего Тагила, воспитательница говорит, что мы договорились с ИК-5 о том, чтобы мы привели трудных подростков и показать колонию, как бы экскурсию, как содержатся заключённые, чтобы у них не было в будущем помыслов совершать преступления. Ну, ради профилактики, это как бы допускаемо. И они заходят в помещения, где висят вот так вот люди, наручниками пристёгнуты, понимаете. Воспитательница сразу разворачивает детей и говорит: «Всё-всё, уходим отсюда». Нам звонит, мы приезжаем совместно с членами ОНК — члены ОНК заходят, и один до сих пор там висит, даже его не убрали, они сфотографировали, это есть всё на фотографии, всё это было опубликовано.

Вы понимаете, вот эти пытки некоторые сотрудники ГУФСИН почему-то применяют, потому что говорят: «А мы не можем больше никак на них воздействовать». Ну, извините, есть закон, есть нормативно-правовые акты, которые можно применить к осуждённому, не выполняющему законные требования сотрудника администрации, посадить его в карцер, ну там много. Но у вас нет полномочий бить, пытать, унижать людей.

ИК 16, женская колония, вообще женская колония. Там умирали женщины — десятки за несколько лет. Они действительно умирали. Врач Карпинской городской больницы, заведующий инфекционным отделением, она даже написала письмо в адрес начальника: «Вы, говорит, поставляете нам в агональном состоянии больных заключённых, которых мы не можем спасти, они у нас умирают. Они у нас умирают! Вы, говорит, что-то сделайте». И когда я разговаривал с эти врачом, с Зейналовой, она говорит: «Я на вас смотрю как на человека, упавшего с луны! Вы первый, кто этим вообще озаботился, озадачился! Они к нам поступают, они у нас умирают, а мы не знаем, что делать». Они поступают. И вот они там умирали. И вот там были такие системные пытки как пожар, но не буду всё это рассказывать.

Так вот, четвёртого июля 2024 года я обжаловал постановление следователя Следственного отдела по городу  Краснотурьинск Следственного комитета России по Свердловской области, который уже в течение на тот момент пяти лет отказывал постоянно в возбуждении уголовного дела. И судья, она расписала это всё полностью, она сразу сказала следователю: «А вы почему не провели судебно-медицинскую экспертизу всем умершим? Вот у вас их здесь десятки, а почему ни одной экспертизы нет?» Следователь говорит: «А у нас вот достаточно, тюремные медики сказали, что они сами все умерли, и этого достаточно».

Я судье говорю: «Вот смотрите, постановление о отказе в возбуждении уголовного дела. Ссылаясь на процессуальный документ, здесь указано объяснение одной из заключённых. Она говорит, что заключённая, которая умерла, она всю ночь орала от боли. У неё бежала кровь изо рта и носа, ей никто не помог. Она всю ночь орала, кричала, к утру она скончалась. И следователь говорит, она скончалась сама, потому что у неё какое-то там заболевание». Я говорю: «А вот здесь-то человек кричал, орал, просил о помощи». Никто ничего не делает, никто ничего не говорит. Четвертого июля суд постановил, что постановление незаконно, сказал сделать всё, что надо, а пятого июля меня арестовывают. Нам с женой в шесть утра сломали дверь, вот в таких масках примчались и меня утащили. Шестого притащили меня к вам сюда, всего избитого, всё.

И, самое интересное, вот это решение суда – оно не было выполнено. Следователь Следственного отдела по городу Краснотуртинска, оно не было выполнено. Я когда четвёртого января освободился, я приехал туда, они говорят: «Да, где-то было». Пошли в подсобку, достали это дело: «А, да, говорят, вот судебное решение». Я говорю: «Какое процессуальное решение принято по нему?» «А никакого, но мы сейчас примем». Принимают решение об отмене постановления, а через два дня принимают постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

По этому всему делу даже первый заместитель прокурора Свердловской области Дуркин в адрес руководителя Следственного управления по Свердловской области вносит прокурорское представление об отмене одного из постановлений следователя и дополнительно пишет ему письмо. То есть, прокурорское реагирование. И дополнительно пишет письмо, что следователи халатно относится к своим обязанностям. Они не допрашивают, они не выполняют, они не делают. И вот это всё не, не, не – это всё прописано. Вы думаете, это произвело какой-то эффект? Вообще никакого. Это произвело эффект следующий: женщина, которая жаловалась, что к ней сексуальные домогательства были, сексуальное насилие — она умерла. Всё. Ну, умерла — умерла.

Вот я к этому и говорю, что, когда мы говорим о фактах, действительно имеющих место быть, то ГУФСИН должен быть рад, о том, что «да, давайте мы с этим разберемся». А когда ГУФСИН говорит: «Нет, Соколов все врёт, и мы лучше его посадим в тюрьму, пускай он там проверяет, пускай он там пишет жалобы».  

Меня освободили под подписку о невыезде четвёртого января 2025 года. Следователь, Ваша честь, в судебных заседаниях об отмене меры пресечения об аресте заявлял, что я убегу, я боюсь, я исчезну, я скрываться буду в Грузии. Но меня судья Суслов отпустил. Я съездил с женой в Турцию. Почему в Турцию — потому что там дешевле. У меня нет столько денег ехать в Сочи, на побережье Кавказа российского, потому что там сумасшедшие цены. Мы съездили в Турцию. Вы меня отпустили в Турцию, я съездил, приехал обратно, даже находясь под уголовным преследованием.

Что касается уголовного дела. ГУФСИН проводило задержание, ГУФСИН проводило обыски, ГУФСИН охраняло меня во время следствия, ГУФСИН собирало весь материал, ГУФСИН создавало мне пыточные условия в СИЗО, где я в одиночной камере шесть месяцев сидел. И всё почему-то ГУФСИН. Это дело, шитое белыми нитками, я так скажу, оно поступило судье Суслову Ленинского районного суда города Екатеринбурга. Судья посмотрел, ну он же профессионал, он сразу видит профессиональным взглядом, что здесь, ну, нет ничего здесь. И отправил его обратно прокурору, вынес определение о направлении прокурору в связи с нарушениями. И там не только по принадлежности территориальной совершения преступления — он просто не стал перечислять, он взял за основу и отправил. Прокуратура выступила против. Областной суд сказал — это можно устранить в суде. Ну давайте устраним в суде. Прокурор не стал ничего устранять. Он сослался опять на Марьина, опять на прокурора, который утверждает. Хорошо хотя бы на Панчина не сослались, потому что это был бы вообще абсурд!

И вот, Ваша честь, я, занимаясь правозащитной деятельностью, неоднократно сталкивался с вопросом безопасности себя, моей семьи. Мне неоднократно предлагали уехать из страны. Но я не уеду, потому что, если уедут все, кто будет бороться с пытками? Кто будет бороться с произволом чиновников, которые являются представителями государства и почему-то рассматривают свою должность и деятельность в корыстных целях, а не на защиту интересов государства, общества и граждан? Я знал, что меня посадят. Я мог уехать, но я знал, что меня посадят и будут обращаться со мной жестоко. Да, меня посадили. И когда я вновь приехал и разговариваю с вами через эту клетку в костюме, так сказать, в тюремном костюме, который мне выдали в карцере, в котором я провел 59 суток, вот к этому всё и пришло. Это одно уголовное дело, которое является, так сказать, основанием тоже материалов ГУФСИН России по Свердловской области. Там тоже материал ГУФСИН России по Свердловской области присутствует, но оно расследуется уже ФСБ, оно засекречено, строго секретно там, совершенно секретно, там вообще ничего нельзя говорить.

Но там один факт. Даже мне эксперт — я сейчас ездил на экспертизу судебно-медицинскую стационарную психиатрическую — даже эксперт говорит: «Вот вас обвиняют в том, что у вас госизмена, а в чем она заключается?» Я говорю: «Госизмена заключается или в распространении данных, которые являются или находятся под охраной государства, то есть государственную тайну имеет, гриф, или помощь международной организации, направленную против безопасности Российской Федерации. Государственной тайной я не обладал, допуска у меня не имеется, соответственно этот признак ко мне не относится. Берем второй признак – помощь государству». Она говорит: «А в чем она заключалась?». Я говорю: «В передаче информации». «О, вы какую информацию передали?» Я говорю: «Я передал информацию о том, что я занимаюсь правозащитной деятельностью и у нас в Российской Федерации, в частности, в Свердловской области, пытают людей, и вот факты, я их все перечислил».

После этого была сформирована жалоба моя в Комитет против пыток при ООН и подана накануне ареста в декабре. Также накануне ареста была подана в Верховный суд жалоба в порядке КАС о правовой коллизии, которая заключается в том, что Федеральный закон о содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых, 103-ий, статья 40, в частности, часть четвёртая и пятая, предусматривающие содержание в карцере, запрещает забирать теплые вещи у обвиняемых и выдавать им вот эту тюремную робу. Но подзаконный акт ПВР СИЗО расширяет список, потому что в части пятой статьи 40-й Федерального закона о содержании под стражей указано: «иные ограничения, не предусмотренные частью четвёртой, запрещены». А они допускаются. То есть [нрзб.] требование, что вот эти обвинения, которые накладываются на обвиняемых — не осужденных, а обвиняемых — накладываются на этих обвиняемых при водворении в карцер. Там им запрещено передачи получать, телевизор просматривать, игры настольные, переписку, свидания с родственниками и всё. А почему-то в ПВР у нас глава 30-я такой список, что у обвиняемого забирают всё, оставляют только носки, трусы, крестик. Ну, чашка, кружка, ложка там, зубная паста. Ну это противоречие, я сотрудникам ГУФСИН говорю: «Это же противоречие, вы должны руководствоваться прежде всего Федеральным законом, потому что подзаконный акт не может противоречить». Они говорят: «А нам неважен закон, у нас есть подзаконный акт, мы им будем, так сказать, руководствоваться».

И вот у меня жалоба подана в Верховный суд, потому что это правовая коллизия, её надо разрешить. Суд только должен разрешить, это компетенция Верховного суда. Так вот, у меня подана жалоба в ООН, информация передана в международные организации, я обратился в Верховный суд, потому что правовая коллизия, и это является… Правовая коллизия — она направлена на то, чтобы на обвиняемых оказать давление. Ну, посади человека в холод, забери у него теплые вещи, и он, конечно, пару суток посидит, зубами постучит, и он скажет: «Да нет, давайте я лучше вам на какие-то уступки пойду, даже на самооговор».

И у меня есть такие люди, в том числе, и журналист, который, там посидев 10 суток, он сразу же изменил своё отношение к обвинению и частично признал свою вину. После этого ему, так сказать, изменили меру пресечения на запрет определённых действий. И таких людей очень много. А это же инструмент, механический, так сказать, пыточный инструмент, который коррупционные люди из ГУФСИН применяют к обвиняемым.

И, соответственно, вот эти все документы я подал, и меня арестовала ФСБ России по Свердловской области. Но у меня еще есть уголовное дело, по которому арестован адвокат мой, друг, коллега, были арестованы и Лариса Захарова, друг и коллега по правозащитной деятельности, но им, хорошо, поменяли меру пресечения на запрет определённых действий. Но они отсидели в СИЗО. И у адвоката когда спрашивают, он говорит: «А я просто помогал заключённым, я консультировал, ездил с Соколовым, консультировал заключённых». Оказывается, это сейчас запрещённая деятельность.

Вот такой абсурд, который мы видим, я думаю, что он должен быть все-таки пресечён, на уровне прокуратуры. И этот произвол, я вам скажу, прокуратура, действительно, прокурор по надзору специализированный, они пресекают, они даже идут в суд в защиту заключённых и обязывают —  например, там женщина-заключённая получила производственную травму, а ей составили как бытовую, и прокурор пошел в суд, доказал факт наступления производственной травмы, суд обязал составить документ один о производственной травме и выплатить женщине деньги. Прокурор не успокоился на этом, он пошел и подал в суд гражданский иск о возмещении вреда здоровью. И суд установил, и женщине было судом принято решение о возмещении вреда здоровью, наступлению вот этих вот производственных травм. И таких как бы примеров очень много. И мы тоже о них пишем, и мы тоже на них указываем, и это важно — писать. Потому что эта деятельность, действительно, прокуроров, которые занимаются защитой Конституции, надзором за Конституцией и надзором за соблюдением прав граждан.

Ваша честь, как я уже говорил, вы были, с основания очевидцем этого уголовного дела, через вас прошли все эти процессуальные следственные документы, вы всё это видели, вам всё это известно и вам всё это понятно. Я вас прошу вынести, единственное прошу – вынести законный, обоснованный, мотивированный и справедливый приговор. Приговор, который будет оправдательным и согласно которому вы назначите мне право на реабилитацию. Спасибо, уважаемый суд.

3 июля 2026 года.
Ленинский районный суд, Екатеринбург, Россия.

Источник: «Медиазона».
Подробнее: «Мемориал».
Фото: «Медиазона».